После великой бури, устроенной рукой родного сына, Сад Старого Садовника стоял пораненным, но живым. Деревья, чьи корни не были отравлены жадностью, стали крепчать с новой силой под заботливыми руками младших детей и верных работников. Раны от вырванных с корнем ядовитых ростков затягивались, хотя шрамы остались навсегда.
А тот, кто посеял ветер, теперь пожинал бурю в далёких тёплых краях. Его собственный сад, посаженный на песке хитрости и обмана, не желал плодоносить. И тогда Ветреный Садовник, вместо того чтобы копать глубже и искать чистую воду терпения, вспомнил о родном источнике, который когда-то отверг.
Он стал присылать в отчий дом не семена и не просьбы, а острые, как серпы, письма. В них он требовал золото за «невидимый дождь», которым якобы когда-то поливал Сад. Он посылал сухие свитки с актами о «выполненных работах», которых никто никогда не видел, ссылаясь на «отцовское слово», вырванное в час разлуки. Он угрожал, требовал, пытался вбить клин между младшими братьями, шепча каждому на ухо: «Отец и тебя предаст».
Но братья, чьи руки были в земле, а сердца – в ладу, лишь крепче сжимали плечи. Они видели, как отец, седой и спокойный, своей твердой рукой вычеркнул имя старшего сына из завещания, оставив тому лишь строку: «Ты выбрал себя. Теперь живи с этим выбором». Двери Сада навсегда закрылись для того, кто попытался его спалить.
Ветреный Садовник, не получая ответа, в ярости стал кричать на всех перекрёстках, посылая гонцов с клеветой на отца. Но странное дело: те, кто знал Старого Садовника, лишь качали головами, читая эти письма. «Либо с душою беда, либо с головой, — говорили они. — Злой дух его ослепил, раз на родную кровь такую хулу возводит». Вместо презрения к отцу, люди проникались к нему жалостью и уважением, а имя Ветреного Садовника стало синонимом бесчестья и сумасбродства.
Одиночество стало его единственным уделом. Никто в новой земле не спешил назвать его другом, чувствуя холодок за спиной. А однажды, подрастая, его собственный юный сынишка, наблюдавший, как отец точит перья для ядовитых писем, спросил:
— Отец, а почему у нас нет большого Сада, про который ты рассказываешь? Почему мы не едем к деду и дядям в гости?
Ветреный Садовник отмахнулся:
— Они нам не родня. Они нам должны. Мы добьёмся своего через суд.
Мальчик замолчал, но в его глазах, таких же ясных, какими когда-то были глаза его отца, промелькнуло непонимание, а потом — холодная, отстранённая тень. В тот миг Ветреный Садовник увидел своё будущее: старость в полном одиночестве, где его собственный сын будет точить своё перо, чтобы что-то требовать с него самого. Эта мысль ударила в самое сердце, страшнее любого суда.
И случилось чудо. Не раскаяние, а великая, всепоглощающая усталость от собственной злобы. Он вдруг понял, что требует денег у человека, для которого деньги уже не главное. Он мстит семье, которая больше не считает его своим. Он бьёт в закрытую дверь, за которой его уже забыли, и звук этих ударов слышит только он, терзая собственные уши.
Он бросил своё золотое перо, этот ненужный, холодный топор, которым рубил воздух. Он не нашёл в себе любви, чтобы просить прощения, но нашёл остаток гордости, чтобы просто исчезнуть. Перестать быть призраком, терзающим живущих. Забыть самому, чтобы забыли его.
И однажды в Саду Старого Садовника наступила полная, благодатная тишина. Писем больше не приходило. Братья, встретившись взглядами, ничего не сказали, но в воздухе растворилась последняя тонкая игла напряжения. Они знали — буря окончательно ушла в никуда, изжив саму себя.
И мораль этой притчи такова:
- Предателя судят не люди, а пустота вокруг него. Ненависть других — ничто по сравнению с ледяным безразличием тех, кто когда-то любил.
- Семья — это не кровь, а почва доверия. Кто отравляет эту почву, тот перестаёт быть её частью и становится сорняком, который выпалывают.
- Гоняясь за золотым топором, можно потерять живой родник. И когда остаёшься один на один со своим холодным металлом, понимаешь, что пить из него нельзя.
- Самое страшное наказание — не лишение наследства, а зеркало, в котором однажды видишь свои черты в глазах собственного ребёнка. Это видение отнимает последнюю надежду.
- Иногда высшая справедливость — не возмездие, а забвение. Когда тебя перестают ненавидеть, потому что перестают помнить, твоя война проиграна окончательно. И только тогда, в этой могильной тишине своего выбора, к человеку может прийти жалкое подобие покоя.